Хайнц Тиммерманн (памяти автора)

Душа для Европы. Этика и духовность в процессе европейской интеграции. Tuebingen 1998,

Видение Европы [1]

В Брюсселе несколько лет назад прошла выдающаяся выставка о Второй  мировой войне. На плакате, рекламирующем  выставку, были изображены двое двадцатилетних, смотрящих друг на друга: молодой человек, идущий по  руинам с маленьким чемоданом в руке, в порванной и обветшавшей одежде, очевидно возвращающийся домой с войны,  и счастливая молодая женщина перед зданием Европейского парламента.

Когда я вышел с этой выставки со всеми  ее яркими картинами смерти, убийства, руин, беженцев, разрушенных домов и жизней и увидел этот плакат еще раз, я почувствовал отчетливо и весьма эмоционально, что нет никакой альтернативы  Европейскому Объединению. Несмотря на все несоответствия, олицетворением которых является «Брюссель», объединение является единственно правильным и возможным путем.

Когда кто-либо говорит о Европе, мне кажется, что следует, прежде всего, иметь в виду одну вещь, а именно,  вопрос  о том, каким образом может быть сформировано это сознание - сознание того,  что объединение Европы необходимо и представляет собой великую историческую задачу. Формируется  ли такое сознание, например, с помощью создания символов (которые в данном случае весьма необходимы) или хорошо поставленной работы в сфере «паблик рилэйшнз», или иным способом?  Может ли идея Европы стать тем, что  устанавливает идентичность, тем, что постепенно воспринимается от идентичности,  проистекающей из государств-наций? В любом случае,  хотим ли мы этого? Двадцать лет назад обычно защищаемым представлением было все еще то, что постепенно национальное самосознание должно быть изжито, а вместо него должно быть внедрено европейское самосознание. Сегодня на этот счет высказываются более осторожные мнения. Идентичность человека имеет много различных аспектов. Членство в  футбольном клубе, принадлежность к саксонам, политическому движению, немцам.  Все эти примеры дают ощущение идентичности.  Я не верю, что такая идентичность может быть легко создана. И она, конечно же, не может быть создана с помощью хорошей стратегии маркетинга (если мы игнорируем высоко эффективные, но ужасные средства создания идентичности через акцентирование отличий внешнего врага). Мы должны намного более уважительно относиться к тому факту, что имеются различные аспекты  идентичности, которые идеально не конкурируют друг с другом, но дополняют друг друга. И мы должны  беспокоиться не о том, как лучше продать «европейскую идею», а скорее относительно того, как сделать модель настолько привлекательной, насколько это возможно. Думается, что в любом случае это не будет ни  «народом государства Европа», ни  «Европейской Родиной».

Кстати, наверно, нужно вспомнить: то, что так затрудняет формирование европейского самосознания, одновременно является замечательной особенностью Европы - большое разнообразие языков, традиций, пейзажа и привычек. Наряду с общими элементами в пределах Европы - общей историей и европейской концепцией, которая также существовала в прошлом (например, в связи с созданием христианского Запада), каждая страна имеет свою индивидуальную, особую историю.  Не признавать этого – не только бесполезно, но и абсурдно. Это, между прочим, особенно относится к тем странам ЦВЕ, которые являются кандидатами на присоединение к Европе: они только что отвоевали свой  суверенитет в борьбе против иностранной мощи и иностранного режима.

Ужасный опыт двух мировых войн присутствовал в начале движения за европейское объединение.  Миллионы людей вернулись с фронтов Первой мировой войны, требуя «Хватит войн!». В результате этого требования даже в то время были попытки объединить Европу не только  через договоры о мире и союзничестве, но и более того - политически. Как мы знаем, попытки создания  мирного порядка были неудачными и голоса, призывавшие к Объединенной Европе после Первой мировой войны, были заглушены  приготовлениями нацистов к Второй мировой войне.

Вторая мировая война, которая была даже более ужасна, чем Первая, углубила волю к миру.  Даже во время войны по всей Европе существовало ясное требование, что не должно быть возврата к старым структурам, вместо которых должны быть созданы  новые. Цитата из  документа «Французский Комитет за Европейскую Федерацию», который был одобрен большинством групп французского Сопротивления, служит тому примером. В 1944 году этот документ  призывал ( удивительное видение Европы!):

«Европа может развиваться только в направлении экономического прогресса, демократии и мира, если Государства – Нации объединят и передадут Федеральному Европейскому Государству  следующие сферы юрисдикции: экономическая и коммерческая организация Европы; полное право управления вооруженными силами  и интервенции против любой попытки восстановления авторитарного режима; управление иностранными делами; введение европейского гражданства, которое будет существовать параллельно с национальным гражданством. Европейское Федеральное Правительство не должно формироваться в результате выборов Государствами - Нациями, а  демократическим и прямым решением народа Европы. (...) Невозможно построить процветающей, демократической и мирной Европы, если она остается разноцветным собранием  Государств- Наций,  разделенных таможенными барьерами».[2]

Таким было видение Европы в 1944 году. Как можно заметить, некоторые из этих представлений сейчас реализованы, а некоторые (Eвропейское Федеральное Государство) являются предметом горячих споров.

Видение Европы … Это кажется настолько очевидным, что представляется почти банальным: Европа должна быть регионом, где люди живут вместе в мире, процветании, равенстве и демократическом самоопределении.  Настолько автономно, чтобы их различные культуры, истории и традиции оставались отличительными, но объединенными в единое целое таким образом, когда они могут разумно себя ограничивать и интегрироваться в европейскую логику. Европа терпимости, всенародности и защиты окружающей среды -  вот перечень благородных целей, который  наверняка можно было бы дополнить. Ни одна из этих целей не оспаривается.  Споры ведутся о том, как и когда они должны быть достигнуты. Однако я думаю, что прежде, чем говорить о достижении, следует поставить вопросы: являются ли концепции фактически  бесспорными и почти банальными, и что за ними кроется?

Мир: я думаю,  это неслучайно,  что   именно эта концепция первой приходит  на ум, когда мы говорим о Европе и европейской интеграции. Мир через интеграцию – вот базовая концепция. Концепция Европы двадцатого века происходит из глубокого и страстного желания мира. Возможно, эта идея мирной Европы, наконец - то  распрощавшейся со своим враждующим прошлым,  является идеей, которую разделяет большинство людей. Война между Германией и Францией или между Германией и Польшей столь же невероятна, как война между Пруссией и Баварией или между Пьемонтом и Сицилией после национального объединения.

Однако снова в последние годы иллюзия окончательно безопасного мира в Европе  тревожным образом стала только отдаленным видением. Сейчас только в ретроспективе можно говорить о представлениях, когда было очевидным  (или это только казалось!), что время жестокого конфликта в Европе окончательно осталось в прошлом. Такие представления, безусловно, были распространены в Западной Европе, а также в той или иной форме – в восточно-европейских государствах. Вместе с тем,  по общему признанию, два обстоятельства были как бы вытеснены из сознания:

-         да, в Западной Европе крупномасштабные конфликты между государствами по существу разрешены. И хотя теперь стало абсолютно невероятным, что могут возникнуть серьезные столкновения, остались нерешенными конфликты внутри некоторых из этих государств, которые раздувались, и с которыми нельзя будет покончить без применения насилия;

-         то, что тезис об очевидном отсутствии конфликтов внутри центрально-европейских и восточноевропейских государств, а также  между ними оказался ложным: на самом деле имело место не отсутствие конфликта, а его фактическое подавление, которое,  в конце концов, оказывалось таким же насилием.

Некоторое время эти неприятные факты, которые нарушили иллюзию окончательно мирной Европы, были вытеснены из сознания, но не надолго. Начиная с последней гражданской войны в Боснии, мы, так сказать, вышли из состояния  наивности по вопросу «о  мире  в Европе». Сегодня мы больше не можем отрицать, что, по крайней мере, в среднесрочной перспективе требуются значительные усилия,  чтобы достигнуть того, что уже, казалось,  было в пределах досягаемости.   Окончательно мирная Европа - не является ли это тогда лишь иллюзией?  Очевидно, что это не может быть так и не должно быть так; окончательно мирная Европа является и остается обязательным видением. Я уверен, что у нас  должна быть ясность относительно обоих из следующих пунктов:

- Прежде всего, мы нуждаемся в лучшем механизме для урегулирования конфликтов. Здесь перед OБСE  стоит важная задача по обеспечению приемлемой структуры для сотрудничества в области политики, которая стала бы полномочным посредником и средством превентивной дипломатии.

OБCE, конечно, не имеет никаких военных средств в собственном распоряжении и, исходя из принципа сотрудничества, от нее не следует ожидать способности к действию в случае серьезных кризисов или враждебных конфликтов среди 54 членов. Поэтому мое видение заключается в том, что EС, OБCЕ и НАТО будут работать вместе и предпринимать взаимодополняющие действия. Сотрудничество этих трех организаций в кризисе в Боснии может быть упомянуто как выдающийся пример таких действий. Охрана мирной среды, осуществляемая Атлантическим Союзом, организация OБCE демократических выборов и экономическая помощь от EС являются элементами стратегии мира и реконструкции,  каждый из которых обязателен, поддерживает и дополняет друг друга.

-         Во-вторых, мы должны признать и принять, что существуют и всегда будут существовать конфликты внутри Европы. В ходе зачастую трудного процесса познания западно-европейские демократии привыкли к тому, что конфликты в обществе не только существуют, но и  что они фактически являются  его положительным базовым элементом (так как они вызывают изменения и придают дискурсивность движению). Подобным же образом мы должны сегодня понять, что конфликты между такими  большими единицами, как государства, нации и национальные группы, не только неизбежны, но и обязательны. Поэтому представляется более состоятельным стремиться не к европейской гармонии, а скорее к гармонизации урегулирования конфликтов; не застой и «конец истории», а скорее развитие правил  мирного разрешения конфликта, которые  были бы приняты всеми сторонами.

Поэтому концепция мира, несомненно, является частью видения Европы, даже если мы должны привыкнуть к более проблематичному, чем  существующее до сих пор, значению этого термина.

Что можно сказать об еще одной концепции, которая является почти также неотделимой от концепции Европы, - о Процветании? В 1944 году уже шел разговор о «процветающей Европе», « Европе экономического прогресса»; и это действительно было мощной (и весьма успешной) движущей силой Европейского Движения Объединения после войны. Настолько успешной, что оно дало жизнь термину «клуб богатых».  Термин не сразу был с готовностью услышан, но он точно выражал суть вопроса.  Должна ли быть Европа клубом богатых наций? Как быть со странами в Европе, которые  не богаты?  Кто должен принадлежать к «Европейским Государствам»  или,  более точно, к европейскому движению объединения - все государства, которые находятся в Европе, включая Россию, Турцию и Албанию?

С географической точки зрения  вопрос прост:  все, что расположено между Северным морем и Атлантикой на северо-западе, Средиземным морем - на юге и Черным морем или Уралом -  на востоке, принадлежит к Европе. Но это охватывает только маленькую часть Турции, но не всю Турцию; большую часть России, но не всю Россию; Украину и Беларусь.  Несомненно, что все эти государства географически и культурно принадлежат к Европе. Но принадлежат ли они к Европе политически? Более того, должны ли они также стать частью движения за европейское объединение? По крайней мере, не в настоящее время. И из этого становится ясным, что только географии недостаточно.  Европа может быть определена только политически. После окончания конфронтации между блоками  вопрос о том, кто фактически принадлежит к видению объединенной Европы,  стал очень реальным, а не гипотетическим. Необходимо осознанное политическое решение.

Теперь сложилась совершенно новая ситуация. Несмотря на то, что мы часто слышим,   идея объединенной Европы - не продукт холодной войны. Поскольку шаг за шагом воплощение этой идеи набирало силу, структуры были предопределены. Европейское движение объединения началось в пределах структур холодной войны и было по необходимости ограничено Западной Европой, даже если это и не предусматривалось теоретически. «Европа» идентифицировалась  с Западной Европой так же,  как «Германия» - с  «Федеративной республикой». В этом смысле Европа заканчивалась на Эльбе; граница пролегала посередине Германии, и Прага, один из наиболее красивых европейских городов, не принадлежал Европе. Однако, приглашение, которое было выражено в основополагающих договорах, было теоретически приглашением для всех государств, которые хотели быть преданными демократии и социальной рыночной экономике, принять участие в большой работе по объединению Европы. Кто тогда обладал политической фантазией настолько, чтобы вообразить, что однажды это могло бы быть принято всерьез?

Сегодня все изменилось. Европейский Союз  теперь в такой ситуации, когда он должен серьезно относиться к своим обещаниям, и, прежде всего, - к  собственным требованиям и идеям. Иными словами, движение объединения должно быть  не только западноевропейским, но охватывающим всю Европу. В декабре 1995 года на Мадридском саммите ЕС подтвердил свою претензию на то, чтобы «учредить большое сообщество, включающее весь континент, где господствуют свобода, процветание и стабильность».  Пока все шло хорошо, но,  к сожалению, эта концепция  болезненно не стыкуется с целью процветающей и преуспевающей Европы. Если все государства, исторически и  культурно, несомненно, всегда принадлежавшие к Европе  и желающие принять участие в европейском процессе объединения, стали бы сегодня членами Европейского Союза,  цель экономической стабильности и процветания, которая в значительной степени уже была достигнута, подверглась бы серьезной опасности.

(Примечание:  Конечно, я признаю, что даже сегодня мы имеем безработицу и бедность в  западноевропейских странах. Однако, если сравнить ситуацию с центрально - и восточно-европейскими странами или с  той, которая была в западноевропейских странах перед Второй мировой войной, то, как мне кажется, мы имеем основание говорить о процветании в странах Западной Европы).

Тем не менее, можно ли исключить государства ЦВЕ? Может ли и, прежде всего, хочет ли кто-либо вырыть новую траншею в Европе теперь, после падения железного занавеса - границы Процветания?  И где?  В каком месте? На мой взгляд,  это было бы не только  позорным отступничеством от основополагающей идеи и признанием того, что Европейский Союз стремится стать ничем иным, как «Клубом богатых», но и, кроме того, – постоянной опасностью для внутреннего мира в Европе вследствие исключения неопределенного числа европейских государств. Это было бы негативным видением со всеми вытекающими опасностями: национализмом, миграционными потоками и  нестабильностью. Одно представляется   мне ясным:  даже в молодых демократиях, где демократия не укоренилась в народном сознании в ходе длительного исторического процесса, экономическая стабильность или надежда на нее являются  существенным и вероятно обязательным элементом политической стабильности, а также международной стабильности. Известно, что политически нестабильные общества склонны к обузданию их собственного потенциала внутреннего конфликта через  развитие агрессивных отношений с внешней средой. Поэтому Европа без  государств ЦВЕ немыслима; нет никакой разумной альтернативы расширению на Восток.

Восточное расширение Европейского Союза - интересная фраза. Мысль, заложенная в ней, означает, что неизменный союз просто расширяется количественно за счет включения некоторых государств ЦВЕ. Но может ли это произойти в действительности? Не является ли это тем случаем, когда в новой Европе, которая будет, наконец, включать все Европейские страны, должны, прежде всего, быть установлены открытость и новое взаимное согласие? Для пояснения замечу: я не думаю, что это должно быть так, и это не относится к сфере поддержания мира и процветания, которыми никто так или иначе не хочет рисковать.

Тогда как это соотносится с демократией?  Имеем ли мы право насаждать нашу форму демократии в странах ЦВЕ в качестве, если можно так выразиться, входного билета в Европейский Союз? Если имеем, то только не насаждать. Это не имело бы абсолютно никакого смысла. Даже опыт Германии после первой Мировой войны показал, что модель демократии, которая не автономна, а  только навязана извне, которая возможно даже воспринимается как насилие над страной, имеет небольшой шанс на успех. В настоящее время скептицизм, иногда имеющий место в странах ЦВЕ, оправдан. Было бы плохим советом Европейскому Сообществу (если бы его кто-то решился предложить) давать странам ЦВЕ детальные установки относительно того, как должны выглядеть их  государственные и правительственные системы. В Западной Европе также имеются большие различия – например, различия между французской президентской системой и системой парламентской демократии в Италии.  Но в Европейском Союзе развились некоторые базовые концепции, которые не могут быть предметом переговоров. Признание конфликтов, принципы консенсуса и  большинства, защиты меньшинств и культуры политических дебатов рассматриваются как принципиальная характеристика демократического общества. В этом отношении холодная война, возможно, имела даже положительные исторические последствия. Таким же образом, как Федеративная республика необратимо примкнула к западному либерализму, в условиях форсируемой Западом изоляции Сообщества Eвропейских Государств мог бы утвердиться принцип западного либерализма в качестве бесспорной   и не являющейся предметом переговоров программы.

Признание западной модели демократии, которая является и однозначной, и реализованной на практике, - это сегодня действительно своего рода «входной билет» в Европейский Союз. Кстати, разделение  Церкви и Государства - часть этой модели. Любой вид религиозного фундаментализма, - христианского,  исламского, или буддистского, был бы вне структуры Европы. В то же самое время это означает, что Сообщество не должно быть «христианским клубом». Моя мечта состоит в том, чтобы Сообщество однажды объединило государства с различными конфессиями - я имею в виду Боснию, Македонию и Албанию с их исламскими симпатиями – так же, как это уже сегодня имеет место в городах и регионах Германии и других  стран Европейского Союза. Ни перед кем не должна закрываться дверь на сомнительных основаниях культурно - географических или культурно – исторических границ цивилизации. А диктатура, как в Белоруссии, - диктатура в сердце Европы! – однозначно не может быть кандидатом в партнерство и сотрудничество, но мы должны проявить нашу солидарность  с подавленным потенциалом демократии в этой стране![3]

Вернемся к вопросу сегодняшней повестки дня: «Восточное «расширение на Восток». Я не думаю, что это должно быть только простым расширением Европы на Восток ( в этом смысле термин «Восточное расширение Eвропейского Союза” вводит в заблуждение). Изменения должны включать в себя глубокие реформы самого ЕС. Другими словами, изменения в Восточной Европе также призывают к радикальному переосмыслению в Западной Европе так же, как радикальная перемена в ГДР и объединение Германии сделали необходимой новую ориентацию  старой Федеральной Республики. В этом отношении  «фактическая радикальная перемена в Европе не произошла в 1989/90. Она еще должна произойти».[4] Я думаю, что ряд стран ЦВЕ будут приняты в ЕС в не слишком отдаленном будущем - сначала Польша, Чешская Республика, Венгрия, Словения и, возможно, Балтийские государства.

-Названные государства радикально свергли политический монизм (в форме коммунистической диктатуры) в пользу демократии, плюрализма власти закона, ассоциируемых с европейской традицией.  Примечательно, что право иметь конституцию и реальное ее наличие очень тесно связаны; в любом случае, обычно между этими двумя параметрами нет несогласованности, которая проявляется в некоторых западноевропейских странах.  Конституционная система в значительной степени зависит от соглашения и предлагает структуру для развития зрелой культуры политических дебатов. Таким образом, политические системы этих стран доказали, что они жизнеспособны и достаточно устойчивы, чтобы гарантировать периодические мирные смены власти. Политически выражаясь, они уже выполнили все условия для полного членства в ЕС.

-         Экономически -  они выполнили эти условия только в ограниченной степени. Тем не менее, названные страны сумели создать функционирующую структуру для рыночной экономики. Они могут также говорить о значительном успехе в макроэкономическом регулировании и даже об экономическом росте до шести процентов. От 60 до 70 процентов ВНП производится в частном секторе и, аналогично, от шестидесяти до семидесяти процентов объема внешней торговли приходится на страны ЕС. Таким образом, в значительной степени они преодолели кризис производства и решительные преобразования трансформационной фазы. Однако,  в то же самое время они должны приступить ко второй стадии реформы, на которой они стремятся восстанавливать сектора и модернизировать экономику. Они должны также продвигаться к строительству функциональной социальной системы, как и к адаптации законодательства, чтобы привести их в соответствие с правилами и  инструкциям  регулирования внутреннего рынка в странах ЕС.

Возможно, ЕС начнет переговоры о вступлении со всеми десятью Ассоциированными государствами – членами, а не отдельно с каждой страной или группами стран.[5] Однако, так как они широко варьируются по степени изменений в их экономиках и по институциональным механизмам управления, значительно отличаются друг от друга способностью к присоединению, некоторые из них (Польша, Чешская Республика, Венгрия и Словения) будут приняты в первую очередь, а другие (Балтийские государства, Словакия, Болгария и Румыния) возможно присоединятся позже в зависимости от успеха их усилий по выполнению реформаторских требований. Таким видится возможный путь вперед для EС и стран, которые хотят войти в него: признать необходимым более длительный период  регулирования и делать временные исключения (в чувствительных экономических областях - в сельском хозяйстве, в энергетике, на транспорте, в социальной политике и политике защиты окружающей среды, а также в свободном перемещения капитала и рабочей силы и т.д.), как это имело место в случае с южными европейскими государствами, Испанией, Португалией и Грецией. Эти меры должны быть в каждом случае только временными, а целью должна быть полная интеграция в этой специфической области политики.

Стратегия полной интеграции должна быть усилена в отношении стран, которые не приняты в первую очередь. Нужно избежать любой ценой ситуации дальнейшего раскола в восточной центральной Европе и юго-восточной Европе. В противном случае это привело бы к созданию элит и обществ-аутсайдеров, в которых длительное время сохранялось бы чувство пренебрежения и второразрядности,  что усиливало бы фрустрацию и нестабильность. Вместо этого девиз должен быть:

Держите Европу открытой для востока и проводите стратегию объединения Европы, дифференцируя степени интеграции с восточноевропейскими странами!

Вопрос о роли России в будущем Европы – сильно отличается от выше изложенного. В то время как регионы, граничащие с Россией на западе,  подготовлены  и в основном способны к интеграции,  Россия - слишком большая страна, чтобы войти в интегрированное сообщество ЕС каким-либо осознанным способом. Физические размеры России и ее евразийское измерение ломают все представления европейских государств о миропорядке, не говоря уже о российских особых культурных и политических традициях. Кроме того, имеются также сомнения относительно намерений, периодически высказываемых высокопоставленными российскими политическими деятелями (включая Ельцина) по поводу того, должна ли сама Россия быть открытой для возможности полного членства в ЕС. Москва, кажется,  не понимает, что фактически означало бы для нее вступление в объединенную структуру, а именно - передачу важных аспектов национального суверенитета в ведение наднациональных организаций. В любом случае, со стороны России не усматривается в этом большого желания. Более того, представляется, что среди элиты России получила развитие общая позиция: страна должна иметь самосознание Великой державы с конкретными интересами и зонами влияния, быть самостоятельным центром на евразийском континенте, самой интегрировать свое ближайшее окружение. Исторически Россия всегда так или иначе консультируется с Западом в отношении экономической модернизации, но в то же самое время она борется против вестернализации в смысле адаптации к западному стилю цивилизации и политики; она настойчиво придерживается права на независимое развитие.

С этой точки зрения, интересам Москвы противоречило бы формирование отношений с Западом, которые будут слишком тесно увязаны с возрастающей взаимозависимостью, так как, с Российской точки зрения, это вело бы к политической зависимости от запада и иностранному культурному проникновению. «Идеологически» сформулированный приоритет инкорпорации России с «цивилизованным Сообществом государств» Запада по требованию Ельцина был выдвинут на авансцену в начале 1993 в угоду прагматической стратегии, ориентирующейся на особые интересы страны и развивающей международные отношения Москвы «по всем азимутам».

Что нужно делать, какими должны быть отношения России с Европой? Соглашение о партнерстве и сотрудничестве представляются мне имеющим смысл решением. Это соглашение между Брюсселем и Москвой, которое вступит в силу в этом году, должно применяться и выполняться во всей  полноте  содержания. Посредством соглашения о партнерстве отношения между Россией и ЕC могут приближаться к порогу формального членства в сферах политического диалога, экономического сотрудничества и культуры.  Отношения между Россией и Европейским Сообществом государств  должны быть ни отношениями обычного  сотрудничества, в котором реализуются прагматические интересы обеих сторон, ни отношениями честолюбивой интеграции, в которой национальные суверенитеты объединены. Вместо этого Партнерство создало перспективу, которая обещает быть наиболее успешной для будущих отношений. При наличии  большой меры взаимного доверия и понимания, партнерство испытывает влияние со стороны всестороннего соглашения об основных ценностях и принципах политической демократии, совместимого экономического порядка и тесной экономической координации, а также, не в последнюю очередь, баланса интересов во внешней  и  оборонной политике.

Не следует ли нам сначала углубить смысл сообщества прежде, чем мы можем начинать думать о расширении? Углублять или расширяться? - популярный, но неправильно сформулированный вопрос. Даже при том, что это может звучать провокационно, я не думаю, что EС стоит сегодня перед альтернативой: приобретение  большего количества членов (расширение) или интеграция (углубление). Проблема углубления достаточно отчетливо упоминается в Маастрихтском договоре, что преследует конкретную цель. Маастрихтский договор кажется  мне достаточно прозорливым в этом отношении. В нем определена «ближайшая цель» интеграции и это будет возможно оставаться в силе в течение следующих двадцати лет. Это представляет собой (между прочим, весьма преднамеренно) нечто большее, чем существующее сегодня у людей «интеграционное сознание»:

-         Уже тот факт, что в Маастрихтском договоре валютный союз является центральной частью общей экономической политики, является приближением вплотную к границе этого сознания;

-         Согласованная социальная политика (общий социальный стандарт для всех!) только теперь впервые была принята всеми государствами - членами - это  хорошая цель, но она конечно еще  фактически  не достигнута;

-         И наконец, общая внешняя и оборонная политика (Европейский Союз говорит oдним голосом по вопросам общего ведения) только потому так непротиворечива сегодня, что это она все еще редко рассматривается как ближайшая цель Европейского Союза.

Как может общая экономическая и общая внешняя политика развиваться в будущем?

Экономика: 70 процентов Коммерческого законодательства было передано с национального уровня в Брюссель; 70 процентов объема внешней торговли  членов ЕС приходится  на страны  ЕС; до 70 процентов объема  торговли стран Центральной Восточной Европы приходится на страны ЕС. Относительно уже только этих цифр мне кажется, что было бы логичным дополнить Экономический Союз (который в действительности представляет собой внутренний рынок) валютным союзом, чтобы включить страны ЦВЕ в интеграционное  сообщество и придать EС профиль управляющей инновационной Гражданской Власти. Это очевидно требует много усилий, не в последнюю очередь связанных с необходимостью реструктурирования финансовой конституции EС, например, с сокращением прибыли в сегментах экономики, которые не способны к конкуренции. Только одно сельское хозяйство пожирает 50 процентов  бюджета ЕС, т.е. 70 миллиардов немецких марок в год! Вместо этого необходим более сильный акцент на будущие инвестиции: в развитие спроса на инновационные технологии сохранения энергии, в увеличение энергетической эффективности, в современные и экологически безопасные инфраструктуры транспорта дальнего следования, в новую сеть телекоммуникаций для всей Европы. Это создает рабочие места в настоящее время и закладывает новую основу для будущей глобальной конкурентоспособности европейской экономики.

В Америке США создали солидную экономическую структуру - NAFTA, которая сближает страны с высокой и низкой заработной платой; кое-что подобное делается посредством  ОПЕК в бурно развивающейся экономике Восточной Азии. Является ли это неосуществимым для европейского экономического пространства, которое через границы ЕС  достигает Восточной Европы и  средиземноморского региона? Действуя таким образом, страны Восточной Европы играли бы роль, совершенно отличную от роли  получателей помощи. Они располагают высоко привлекательным сочетанием имеющихся и будущих рынков, партнерами, гарантирующими экономическую конкурентоспособность Европы и дающими импульс врастанию внутреннего рынка в более широкое  экономическое пространство ЕС.

Внешняя и оборонная политика: Хотя ЕС – это не Великая держава, однако он уже приобрел вес Великой державы. «Имея мощный людской, экономический, технологический и научный потенциал,  ЕС определяет и оказывает влияние на торговые потоки, движение ресурсов, возможности развития и препятствия  развитию в Европе и во всем мире». [6] Дальнейшие колебания ЕС относительно необходимости политической  концентрации экономической мощи и принятия на себя сознательной ответственности были бы не столько признаком скромной сдержанности, сколько абсолютной безответственностью. Каждый, кто путешествует по миру, находит, что такая позиция проявляется повсюду - в США,  России, на Ближнем Востоке, в Японии или Китае.

Мое видение таково, что Союз - Союз, который включил в себя страны ЦВЕ - развивается в политического игрока глобального масштаба. Он делает это, прежде всего, как гражданская власть, однако, когда необходимо, -  также  под эгидой ООН, выступая в качестве силы по созданию и поддержанию мира. Таким образом он избежал бы  ошибочной амбиции превращения в инстанцию, принимающую единоличные решения. Более того, это увеличило бы его  вес как интегрированной части ЗЕС и способность торговать в пределах НАТО и тесно сотрудничать с неотделимыми от всей Европы организациями - OБCE и Европейским Советом. Европа, во всем ее исторически сложившемся облике и разнообразии, не может быть представлена единственной организацией. Целью должно быть оптимальное переплетение различных организаций, реализующих взаимодополняющие роли.

Как видите, мое видение стремится к построению ЕС как политического союза -  политического субъекта, имеющего высокую степень единства во внутренней, экономической и внешней политике в соответствии с Маастрихтским договором. Вопрос сегодняшней повестки дня для Европейского Союза – не  «Углублять или расширяться». Намного актуальнее проблема  звучит как «расширяться  и реорганизовываться». Европейский Союз срочно нуждается в реорганизации, и не из-за предусмотренного расширения на Восток, а скорее из-за процесса роста, в который Европейский Союз уже вошел. Реформа была бы также срочно необходима и без предусмотренного расширения на Восток, перспектива восточного расширения только делает невозможным отодвинуть проведение этих реформ. Факт, что сообщество, выросшее из 6 до 15 членов,  приближается к границе организационного потенциала (и уже достигло ее), должен быть очевидным.

Прежде всего, Европейский Союз имеет структурный и исторически ограниченный демократический дефицит. Европейское Сообщество Государств возникло посредством соглашения между правительствами, т.е. на исполнительном уровне, оно не было результатом демократического голосования. Было бы трудно вообразить другой путь, который предусматривал бы в начале Европейского Объединения радикальный отказ от национального суверенитета. Однако из-за этого, демократическая легитимизация Европейского Союза был с самого начала весьма косвенной и слабой. Демократические элементы были только постепенно внедрены в европейское строительство: Европейский парламент, делегаты которого были сначала посланы от национальных парламентов, стал избираться прямым голосованием с 1979 года и в последующем. Функция делегатов  всегда носила и носит только очевидно консультативный характер. Маастрихтский договор впервые привнес явное расширение областей юрисдикции. Сегодня законность некоторых (но не всех) соглашений зависит от решения Европейского парламента. Решения Комиссии нуждаются в одобрении Европейского парламента, и Европейский парламент ответственен за бюджет. Моим видением была бы Европа, в которой Комиссия была бы усилена за счет Совета, а Парламент - усилен за того и другого. Стандартом должно стать решение большинства, а сокращенная Комиссия должна быть гарантией более эффективных решений. В такой Европе имелся бы баланс между Союзом, государствами - членами и регионами, которые стали бы более самообеспеченными и укрепили свой собственный профиль. Прежде всего, такая стратегия сообщества развивалась бы, чтобы дать гражданам Союза больше прав и предотвратить дальнейшую социальную  исключительность. EС должен быть так структурирован, чтобы граждане могли идентифицировать себя с ним, по крайней мере, настолько, насколько они теперь идентифицируют себя со своими государствами и родными регионами. Европа как чисто экономически - технологический проект не имеет никакого будущего. Она имеет небольшое будущее, если окажется не способной развить новую народность (popularism).

В конце концов, во всех наших идеях о будущем Европы мы не должны чтобы забыть одну вещь - отрицательное видение также возможно. Нет никакой гарантии, что европейское движение объединения будет прогрессировать так же, как это было до сих пор. Возвращение к европейскому балансу более ранних времен не является невероятным при условии скатывания к протекционизму и укреплению внутри Европы границ процветания. Мы не должны считать гарантированной готовность стран ЦВЕ на интеграцию, нам не следует подвергать их терпение слишком большим испытаниям. Государства ЦВЕ сегодня связывают с Европейским Союзом надежду на процветание в будущем,  внутреннюю и внешнюю безопасность, и это - хорошее состояние дел. Мы не можем отнимать у них эту надежду, если мы не хотим подвергнуть опасности исторический процесс демократизации в ЦВЕ. Нам нужны стабильные и процветающие  общества по всей Европе, если мы хотим немного приблизиться к видению, которое было и остается движущей силой европейского движения объединения, - к Миру.