ru
Новости
  • 04.02.2018

    20 летний юбилей диалога Россия-НАТО в Волгограде

    Подробнее
  • 04.02.2018

    20 летний семинаров в Волгограде

    Подробнее
  • 15.12.2017

    Statement by the North Atlantic Council on the Intermediate-Range Nuclear Forces (INF) Treaty

    Подробнее
  • 13.12.2017

    Грушко: России навязывают военное соревнование в центре Европы

    Подробнее

31.10.2012Голишников О.Н. , старший специалист Независимого института по мониторингу формирования гражданского общества, г. Ташкент (Республика Узбекистан)

ПОСТНАТОВСКИЙ СИНДРОМ АФГАНИСТАНА: ОСНОВНЫЕ УГРОЗЫ И ВЫЗОВЫ ДЛЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Голишников Олег Николаевич,
ведущий специалист Независимого института по мониторингу
формирования гражданского общества (НИМФОГО),
г. Ташкент, Республика Узбекистан

 

ПОСТНАТОВСКИЙ СИНДРОМ АФГАНИСТАНА: ОСНОВНЫЕ УГРОЗЫ И ВЫЗОВЫ ДЛЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

«Настоящее, являющееся концентрированным
выражением прошедшего, влияет на будущее»[1]

Анатолий Рапопорт, 1953 г.

В последнее время дискуссии по поводу вывода в 2014 году войск Международных сил содействия безопасности (ISAF) с афганской территории принимают острый характер не только среди представителей академических кругов, международных экспертов, но и политиков, подспудно оставаясь предметом бескомпромиссных баталий и политических спекуляций. При этом в плане определения целесообразности вывода войск антитеррористической коалиции с Афганистана мнения разошлись на два лагеря. Одни считают, что основная часть миссии натовских войск в Афганистане практически выполнена, что в свою очередь делает бессмысленным их дальнейшее пребывание на афганской территории. Другие подчёркивают, что вывод войск ISAF с Афганистана является преждевременным ввиду сохранения террористической угрозы, а также неподготовленности афганских сил взять на себя ответственность за обеспечение безопасности в стране.

Вместе с тем, для многих исследователей неподдельный интерес представляет дальнейшее развитие внутриполитической ситуации в Афганистане, поскольку поэтапный вывод войск антитеррористической коалиции с афганской территории актуализирует вопросы прогнозирования его последствий с точки зрения региональной безопасности, а также выработки соответствующих мер по её эффективному обеспечению. В частности, для стран Центральной Азии, в том числе и Узбекистана данный вопрос имеет принципиальное значение, так как географическая близость Афганистана обуславливает непосредственное влияние спектра угроз и вызовов на их национальную безопасность. Масштабы распространения терроризма, религиозного экстремизма и фундаментализма, а также наркотрафика, исходящих из Афганистана, в значительной степени повышают уязвимость безопасности не только афганского государства и сопредельных с ним стран, но и мирового сообщества в целом. В контексте вывода натовских войск с афганской территории мультипликативный эффект уязвимости безопасности центральноазиатских государств также придает усиление борьбы между великими державами за расширение сферы влияния в Центральной Азии, сохраняя в регионе «стратегическую неопределённость»[2].

В этих условиях своевременное выявление ключевых тенденций развития ситуации в Афганистане и Центральной Азии может существенно повысить эффективность принятия упреждающих действий, направленных на сохранение стабильности и укрепление региональной безопасности. Представляется, что данное обстоятельство требует сосредоточения внимания на анализе практических результатов НАТО в Афганистане, определении остроты угроз и вызовов с которыми в перспективе будут сталкиваться государства Центральной Азии, а также выработке оптимальных стратегий по их нейтрализации.

Победа «НАТОЛИБАНА»

С начала военной операции «Несокрушимая свобода» в Афганистане в октябре 2001 года войскам антитеррористической коалиции удалось достигнуть значительных успехов в борьбе против международного терроризма, кульминационным моментом которого стала ликвидация в 2011 году террориста №1 Усамы Бен Ладена. При этом, уничтожение других влиятельных полевых командиров позволило ISAF не только существенно ослабить позиции талибов и других террористических сил, но и обеспечить контроль афганского правительства над значительной частью страны. Эти и другие результаты эффективной работы коалиционных сил в Афганистане во многом сподвигли правительства стран-членов Организации Североатлантического договора подтвердить в ходе Саммита НАТО в Чикаго, состоявшегося в мае 2012 года, принятые на «лиссабонской встрече» обязательства по окончательному выводу до 2014 года войск ISAF с афганской территории и передаче ответственности за обеспечение безопасности афганским силам.[3]

Наряду с этим, с определённой долей вероятности можно констатировать, что выбор даты вывода натовских войск с Афганистана также обусловлен влиянием ряда общественно-политических, финансово-экономических и психологических факторов, среди которых особо выделяются: рост общественных антивоенных настроений в странах-членах НАТО, предвыборная конъюнктура в США, дороговизна «афганской кампании» на фоне неблагополучной финансово-экономической ситуации по обе стороны Атлантики, усталость от войны, синдром увязывания в «афганском болоте».

В то же время, анализ результатов более чем десятилетнего пребывания сил антитеррористической коалиции в Афганистане свидетельствует о том, что, несмотря на усилия ISAF, в стране, по-прежнему, сохраняется сложная общественно-политическая обстановка, дальнейшее развитие которой в условиях поэтапного ухода натовских войск наводит преимущественно на пессимистические выводы. Последнее, как правило, сопряжено с сохранением в стране опорных пунктов международного терроризма в лице «Аль-Кайды» и «Талибана», равно как и подрывом доверия между властями Афганистана и стран-членов НАТО. Кабул, прежде всего, смущают не только факты гибели в ходе военных операций НАТО мирного населения, но и вопиющие случаи сожжения солдатами коалиции священного для мусульман Корана, а также съемки их глумления над телами убитых талибов. Особый резонанс среди афганской общественности также имел расстрел старшим сержантам армии США Р.Бэйлсом 17 мирных жителей Афганистана в марте 2012 года. Проблем добавил и скандально известный фильм «Невинность мусульман», ставший причиной временного приостановления совместных операций войск НАТО и афганских сил безопасности.

В свою очередь, у Брюсселя крайнюю озабоченность вызывает учащение в последнее время случаев дезертирства и нападения на натовских военных со стороны афганских сил, что свою очередь ставит под вопрос, как их лояльность афганскому правительству, так и эффективность передачи ответственности за обеспечение безопасности в стране. В результате инсайдерских нападений с начала 2012 года от рук афганских полицейских и солдат погиб 51 иностранец, а это почти в полтора раза больше, чем за весь 2011 год.[4]

Моментом, заслуживающим особого внимания, является то, что намеченный вывод войск НАТО с Афганистана в 2014 году отвечает интересам не только стран-членов Организации Североатлантического договора, но и сторонников «Талибана» и «Аль-Кайды». В этой связи, вероятность того, что уход ISAF спровоцирует активизацию их деятельности остается весьма высокой, поскольку фактический вывод войск антитеррористической коалиции с афганской территории в значительной степени будет расценен как долгожданная победа над «иностранными завоевателями», что в свою очередь позволит «Талибану» снискать популярность среди афганского населения, тем самым существенно подорвать легитимность правительства Афганистана.

Обострение классической триады угроз

На этом фоне для стран Центральной Азии наибольшую опасность будет представлять обострение трёх основных и тесно взаимосвязанных угроз в лице терроризма, религиозного экстремизма и фундаментализма, а также наркотрафика, эпицентром которых на сегодняшний день остаётся Афганистан.

Следует отметить, что после вывода войск НАТО помимо «Талибана» и «Аль-Кайды» сохраняется вероятность активизации деятельности ряда других группировок экстремистско-террористического толка, дислоцирующихся в основном на территории Афганистана и Пакистана и ставящих перед собой цель – свергнуть конституционный строй в республиках Центральной Азии, ликвидировать светский характер их развития и создать на территории центральноазиатского региона подобие средневекового Халифатского правления. К числу организаций, преследующих такие цели, следует отнести: «Исламское движение Узбекистана» (ИДУ), «Хизб-ут-Тахрир-аль-Ислами», «Акрамийя», «Нурчилар», «Таблиги Джамаат», «Мусулмон биродарлар», «Исламская партия Восточного Туркестана», «Джамаат Ансаруллох», «Жамаат моджахедов Центральной Азии» и др.

Наряду с активизацией экстремистско-террористических сил, может существенно возрасти и наркоугроза. После вывода натовских войск достаточно реальным выглядит риск дальнейшего увеличения выращивания опийного мака и производства героина, что в свою очередь может привести к усилению транснациональных преступных синдикатов, росту наркомании, а также расползанию ВИЧ-инфекции в регионе в целом. В ближайшей перспективе паттерны развития подобной ситуации подтверждаются тем, что в 2011 году производство опиумного мака в Афганистане по сравнению с 2010 годом увеличилось на 61% – с 3,6 до 5,8 тыс. тонн. [5] При этом согласно последним данным Управления ООН по наркотикам и преступности, ежегодно через государства центральноазиатского региона транзитом проходит до 90 тонн тяжёлых наркотических средств, из которых лишь 3% задерживаются органами правопорядка.[6]

Обострение указанных угроз в тандеме с нарастанием межэтнических и межконфессиональных противоречий, а также борьбы за власть будет и дальше дестабилизировать внутриполитическую ситуацию в Афганистане, что в свою очередь негативно скажется на реализации центральноазиатскими странами энергетических проектов,  диверсификации и развитии торгово-экономических связей в южном направлении.

«Битва титанов»: реактулизация «Большой игры»

Одним из главных вызовов для стран Центральной Азии остаётся дальнейшее усиление противоборства между великими державами за сферу влияния в регионе. При этом, после вывода натовских войск не исключается возможность целенаправленного педалирования глобальными игроками опасности вышеуказанных угроз в целях получения определённых политических и экономических дивидендов, следствием чего, скорее всего, станет неизбежная трансформация конфигурации сил в центральноазиатском регионе.

Среди поворотных моментов, сыгравших ключевую роль в повышении значения Центральной Азии в качестве важного геостратегического региона, явилось начало военной кампании США и НАТО в Афганистане, которая, по мнению специалистов, дала также толчок к трансформации внешних параметров стратегических отношений в центральноазиатском регионе.[7] Размещая военные базы и объекты в Центральной Азии и Афганистане, Соединённые Штаты преследовали решение насущных проблем обеспечения национальной безопасности – искоренения международного терроризма с эпицентром в Исламской Республике Афганистан (ИРА), равно как и реализацию долгосрочных геополитических задач – переформатирования региона в контексте национальных интересов Вашингтона, в том числе в части расширения американского присутствия в странах Центральной Азии, а также параллельного выдавливания позиций России и Китая с региона. Представляется, что по причине вывода натовских войск с Афганистана, предусматривающего передачу ответственности за обеспечение безопасности афганским силам, акцент центральноазиатской стратегии США будет во многом смещен именно к геополитической составляющей, основа которой, как полагают эксперты, сводится к реализации проекта «Большая Центральная Азия»[8] – интегрированной части более грандиозного геополитического проекта Вашингтона под названием «Большой Ближний Восток».

О серьёзном намерении США закрепиться в регионе может свидетельствовать заключение 2 мая 2012 года между Соединёнными Штатами и Афганистаном договора о стратегическом партнёрстве, предусматривающего нахождение американских баз на афганской территории до 2024 года.[9] При этом в целях усиления контроля над энергетическими и транспортно-коммуникационными артериями центральноазиатского региона Вашингтон попытается не только увеличить количество военных баз в странах Центральной Азии, но и существенно продвинуть в рамках озвученной стратегии «Новый шелковый путь»[10] строительство газопровода «Туркменистан – Афганистан – Пакистан – Индия» (ТАПИ), а также сооружение ЛЭП для экспорта электроэнергии из Кыргызстана и Таджикистана в Пакистан и Афганистан (CASA-1000).

Стремление США направить развитие энергетического потенциала и транспортно-коммуникационной инфраструктуры Центральной Азии в южном направлении носит неоднозначный и вместе с тем амбивалентный характер. С одной стороны, это позволяет странам Центральной Азии диверсифицировать экспорт углеводородов, с другой стороны, в силу возможной консервации сложной общественно-политической и социально-экономической обстановки в регионе «АфПак»[11], это ставит под вопрос не только безопасность транспортировки энергоресурсов, но и её экономическую целесообразность.

Одним из важных аспектов усиления американского влияния в центральноазиатском регионе будет оставаться активизация участия Вашингтона в обеспечении региональной безопасности, которая однозначно вызовет ответную реакцию со стороны Москвы и Пекина. В числе предпринимаемых действий США в данном направлении можно выделить инициативы Вашингтона по противодействию наркоугрозе на территории центральноазиатских республик «The Central Asian Counternarcotics Initiative» (CACI), а также его стремление подключиться к работе Шанхайской организации сотрудничества (ШОС).[12] В первом случае, особую озабоченность проявляет Россия, полагая, что в контексте ведения борьбы с наркоагрессией в Центральной Азии CACI наделяет американские подразделения широкими полномочиями, во втором – Китай, опасаясь американского влияния на процесс принятия решений в рамках организации.

Закрепление военно-политического присутствия США в Центральной Азии и Афганистане вполне вписывается в американскую стратегию сдерживания Китая в контексте разворачивающейся конкуренции между Вашингтоном и Пекином за глобальное доминирование, а также влияние на мировые политические и экономические процессы. С этой точки зрения Центральная Азия, наряду с восточным (Япония, Республика Корея, ряд стран ЮВА) и южным (Индия, Афганистан) направлениями военного и военно-технического сотрудничества США, представляет собой западный фронт окружения Поднебесной. Подспудно не лишены оснований и мнения по поводу того, что, в условиях нарастания напряжённости в отношениях с Тегераном по ядерной проблематике, США вынашивают планы закрепиться в регионе, чтобы создать дополнительный плацдарм для нанесения возможных ударов по Ирану.

В то же время на фоне выраженной заинтересованности Вашингтона в демократическом обновлении Центральной Азии политическим элитам центральноазиатских государств нельзя не учитывать практику оказания Соединенными Штатами всемерной поддержки кардинальным «демократическим» преобразованиям в различных регионах мира, что в свою очередь можно было наблюдать на примере «цветных революций» в республиках постсоветского пространства, а также нестихающих и по сей день волн «арабской весны». Анализируя последние события в Сирии, отдельные эксперты находят схожесть скрытой поддержки Соединенных Штатов и её союзников сирийским повстанцам с действиями Запада в Афганистане в 1980-х гг.[13] Данное обстоятельство имеет важное значение в условиях намечающейся естественной смены лидеров в ряде стран Центральной Азии и вытекающей из этого потенциальной угрозы их дестабилизации, ввиду возможного обострения внутриполитической борьбы за власть. Последнее может послужить существенным поводом для вмешательства внешних сил, в том числе Вашингтона во внутриполитические процессы центральноазиатских стран.

Что касается России, то Москва также не упустит возможности усилить свое влияние в Центральной Азии после вывода натовских войск, поскольку на фоне прогнозируемого экспертами обострения внешних угроз, исходящих из ИРА[14], Москва будет вынуждена принимать адекватные меры по их ликвидации, стремясь при этом максимально укрепить «пояс безопасности» вдоль южных границ российской территории. Триггером активизации России на центральноазиатском направлении также может служить усиливающееся в последнее время экономическое влияние Китая в Центральной Азии, а также предпринимаемые Вашингтоном шаги по расширению военной инфраструктуры в данном регионе. Другим не менее важным аспектом выступают сохраняющиеся амбиции подавляющей части российской политической элиты, которая, несмотря на «постимперское»[15] положение России, по-прежнему, рассматривает Центральную Азию в качестве зоны традиционного влияния Москвы.

Представляется, что для достижения своих целей Кремль воспользуется рычагами экономического и военно-политического давления в контексте продвижения соответствующих интеграционных проектов и форсированного осуществления информационных кампаний. Первый будет строиться на идеи создания Евразийского Союза, не исключающей помимо Казахстана вовлечение  других центральноазиатских республик. По мнению аналитиков, движения Кремля к созданию Евразийского Союза и дальнейшему его расширению на центральноазиатском направлении предполагает укрепление экономических позиций Москвы в странах Центральной Азии, одновременно обуславливает сдерживание и в перспективе, при позитивном для Кремля стечении обстоятельств, блокирование экономической экспансии Пекина в регионе.[16]

Второй рычаг давления, скорее всего, будет выражен попыткой России навязать членам ОДКБ, на фоне обострения классической триады угроз, новые обязывающие условия, которые с одной стороны позволят гарантировать безопасность всех членов организации, с другой – поставить их в определённую зависимость от Москвы. Ряд практических шагов в данном направлении был сделан Россией. Так, наряду с созданием в рамках ОДКБ Коллективных сил оперативного реагирования (КСОР), Кремль пошёл на дальнейшее укрепление своей доминирующей роли в организации, продавливая в ходе Саммита ОДКБ, состоявшегося в июне 2011 года, идею, требующую согласия всех членов организации на размещение иностранных военных баз на их территории. О стягивании Россией пояса безопасности свидетельствуют также попытки Москвы внести значительные коррективы в структуру организации, в частности создать войска ОДКБ, объединив существующие компоненты, и сделать их управление наднациональным.[17] В данном контексте можно предположить, что решение Узбекистана о приостановлении своего членства в ОДКБ в июне 2012 года, а также его осторожное отношение к различным интеграционным процессам на постсоветском пространстве продиктованы стремлением Ташкента сохранить за собой свободу действий по обеспечению ключевых аспектов национальной безопасности.

Между тем, есть основания полагать, что стержнем центральноазиатского вектора российской внешней политики, обуславливающего усиление роли Москвы в Центральной Азии, будет оставаться классический принцип «разделяй и властвуй», призванный сдерживать развитие интеграционных процессов на центральноазиатском пространстве, не предусматривающих участие России, а также оказывать влияние на решение таких чувствительных для региона вопросов как гидроэнергетика. Как свидетельствует практика, именно вхождение России в Организацию центральноазиатского сотрудничества (ОЦАС) в 2004 году, по сути, девальвировало идею создания масштабного интеграционного объединения в Центральной Азии, растворив ОЦАС в Евразийском экономическом сообществе (ЕврАзЭС), а участие Москвы в проектах по сооружению ряда гидроэнергетических объектов в центральноазиатском регионе только усиливает противоречия между странами Верховья (Таджикистан, Кыргызстан) и Низовья (Казахстан, Узбекистан, Туркменистан). В этом ракурсе можно рассматривать соглашение о строительстве и эксплуатации Камбаратинской ГЭС-1 и Верхне-Нарынского каскада ГЭС, подписанное по итогам визита президента России В.Путина в Бишкек в сентябре 2012 года.

Высокой остается вероятность того, что Россия в избирательном порядке всё чаще будет прибегать к использованию «миграционного фактора» в целях отстаивания и продвижения своих национальных интересов в центральноазиатском регионе. Инцидент с задержанным в Курган-Тюбе самолётом с российскими пилотами на борту, по сути, спровоцировавший в ответ депортацию мигрантов, продемонстрировал влиятельный характер данного фактора. В этой связи, не исключено, что проверенный на опыте «миграционный козырь» был отчасти использован Москвой и при решении вопроса о пролонгации размещения российских военных баз на территории отдельных стран Центральной Азии.

От Китая, как уже отмечалось, следует ожидать экономической активизации в центральноазиатском регионе, особенно в части вложения значительных инвестиций в реализацию проектов, связанных с энергетическими ресурсами, в которых так сильно нуждается его быстрорастущая экономика. В данном контексте Пекин, скорее всего, будет добиваться позитивного расположения центральноазиатских элит, а также руководства Афганистана с целью решения вопросов не только строительства, но и обеспечения безопасности маршрутов транспортировки углеводородов. За последние годы одним из практических результатов этой политики можно считать запуск в декабре 2009 года газопровода «Туркменистан–Узбекистан–Казахстан–Китай», связавшего энергетической артерией страны Центральной Азии и Западный Китай, а также вливание крупных инвестиций Поднебесной в разработку на территории Афганистана медного месторождения Айнак. В целях оптимизации издержек доставки энергоресурсов Пекин уделяет особое внимание созданию в регионе развитой транспортно-коммуникационной системы, о чём свидетельствует инициатива Поднебесной по строительству железной дороги «Китай–Кыргызстан–Узбекистан» с дальнейшим выходом к Персидскому заливу.

В свою очередь, в рамках ШОС возможно также усиление тандема КНР-Россия в целях ограничения американского влияния в регионе, а также предотвращения возможного распространения в странах Центральной Азии религиозно-экстремистских течений, активизация которых в свете вывода войск ISAF может существенно обострить угрозу роста сепаратистских настроений как в России – автономных республиках Северного Кавказа и Южного Урала, так и в Китае – Синьцзян-уйгурском автономном районе (СУАР). Интересы России и Китая, хотя и в различном контенте, совпадают также в вопросах блокирования реализации продвигаемого Вашингтоном проекта ТАПИ, поскольку диверсификация центральноазиатских энергоресурсов, как отмечают эксперты, в значительной степени ослабляет контроль Кремля над ними,[18] тогда как Пекин стремиться направить углеводороды региона не на Юг, а на Восток, тем самым повысить уязвимость топливно-энергетической безопасности своего стратегического противника – Индии.

В то же время не исключается возможность использования Пекином потенциала ШОС в целях продвижения сугубо собственных интересов в центральноазиатском регионе, существенно идущих в разрез с планами его стратегического партнёра в лице Москвы. По крайней мере, в таком ключе рассматривались российской стороной инициативы китайского руководства касательно создания банка развития ШОС, а также формирования в рамках организации зоны свободной торговли, выдвинутые в ходе состоявшегося 6 и 7 июня 2012 года в Пекине Саммита ШОС. Как отмечают аналитики, практическая реализация китайских инициатив обеспечивала бы закрепление торгово-экономических позиций Пекина в регионе,[19] а также пристегивание национальных экономик центральноазиатских государств к экономическому развитию КНР, что в свою очередь во многом тождественно усилению торгово-экономической зависимости стран Центральной Азии, равно как и вытеснению экономических позиций ключевых игроков, в том числе и России с региона.

Это приобретает особую актуальность, особенно в свете следования за экономической экспансией влияния политического, которое не отвечает ни интересам стран Центральной Азии, так как на современном этапе они занимаются укреплением своей государственной независимости, ни интересам внешних игроков, поскольку для них сужается доступ к транспортно-энергетическим и торгово-экономическим ресурсам центральноазиатского региона. Аналогом развития такой ситуации могут служить отношения КНР с отдельными странами Южной и Юго-Восточной Азии, Африки и Латинской Америки.

Представляется, что влияние Европейского Союза (ЕС) на Центральную Азию, по мере углубления финансово-экономического кризиса, который переживает объединенная Европа, будет тенденциозно сокращаться, поскольку страны ЕС будут вынуждены сосредоточиться на решении внутренних проблем, сопряжённых во многом с дальнейшей судьбой еврозоны, а также нарастанием долговых обязательств ключевых европейских стран. При этом ЕС останется приверженным идеям развития в государствах Центральной Азии демократических институтов и либеральных ценностей. В европейских приоритетах также сохранится поддержание таких геополитических проектов как ТРАСЕКА и ИНОГЕЙТ. Однако, после вывода натовских войск с Афганистана ЕС серьезной геополитической конкуренции в регионе вряд ли составит, центральноазиатский вектор его внешней политики будет во многом развиваться в фарватере центральноазиатской стратегии США, ввиду совпадения стратегических интересов Брюсселя и Вашингтона, особенно в части продвижения демократии и диверсификации экспорта энергоносителей в регионе.

Вывод войск ISAF послужит поводом для расширения сферы своего влияния в Афганистане таких региональных игроков как Иран, Пакистан и Индия, что в свою очередь может сыграть определенную роль в дальнейшей дестабилизации региона. Тегеран, скорее всего, будет противостоять интересам США посредством оказания поддержки террористическим группам. При этом может существенно усилиться пакистано-индийское соперничество в рамках уже сложившейся антагонистической модели отношений между Исламабадом и Дели, а также с учетом формирования в обозримой перспективе неформальных коалиций США-Индия и Китай-Пакистан. Сближение Вашингтона и Дели, как правило, обусловлено не только двойной игрой Исламабада по поводу оказания им поддержки «Талибану», но и стремлением Пакистана укрепить военное и военно-техническое сотрудничество с Пекином.

Вместе с тем, учитывая влияние и степень вовлеченности в общественно-политические и торгово-экономические процессы Центральной Азии, регион, по сути, будет развиваться под пристальным вниманием геополитического триумвирата в лице США, России и Китая, в котором ослабление одного, прямо пропорционально усилению другого. Последнее, в свою очередь предусматривает разработку каждым из ключевых игроков комплексных мер, ограничивающих доступ и влияние друг друга в Центральной Азии, или, выражаясь языком западных экспертов в области военного анализа, реализацию стратегии A2AD[20] (Anti-access, anti-denial strategy).

Следует также подчеркнуть, что в контексте складывающейся политико-экономической конъюнктуры в Центральной Азии, наметилась тенденция к укреплению позиций Вашингтона и Пекина в регионе, сопровождающаяся ограничением влияния  Москвы, что в свою очередь является агрегированным результатом последовательного наращивания практического сотрудничества США и КНР с центральноазиатскими государствами и чёткого формулирования национальных интересов в отношении региона, равно как и сохранения пассивной роли России в Центральной Азии, а также отсутствия у неё внятной политики на центральноазиатском направлении. При инерционном развитии ситуации в среднесрочной перспективе можно будет наблюдать условное разделение центральноазиатского региона на сферы влияния преимущественно между Пекином и Вашингтоном.

Вечный вопрос: что делать?

Нахождение Центральной Азии между Сциллойнарастанием транснациональных угроз и Харибдойусилением противоборства между ведущими державами мира предполагает выработку центральноазиатскими государствами оптимальной стратегии, которая, с одной стороны, позволит повысить эффективность борьбы с угрозами, с другой – нивелировать интересы ключевых игроков в регионе, особенно в условиях постнатовского присутствия в Афганистане.

Несмотря на специфику каждой из стран центральноазиатского региона, их различия в потенциале, возможностях и моделях развития, тем не менее, можно выделить, как представляется, ряд общих для них интересов, выраженных в принятии превентивных мер, обеспечивающих предотвращение:

 радикализации населения. Одним из приоритетов в данном направлении является поддержание светскости развития национальной государственности центральноазиатских стран, недопущение распространения в них экстремистских воззрений, исходящих, в том числе из вне, равно как и обеспечение невмешательства религии в дела государства не только законодательно, но и практически.

Выбранные государствами региона собственные демократический путь и рыночную модель развития необходимо подкреплять реализацией последовательных реформ в общественно-политической и социально-экономической сферах, нацеленных, прежде всего, на модернизацию политических институтов, дальнейшую либерализацию судебно-правовой системы и углубление рыночных преобразований, а также формирование гражданского общества в целом.

В силу историко-культурных причин, для центральноазиатских  стран ключевым аспектом остаётся сохранение межнационального и межконфессионального согласия, укрепление дружественных отношений между соседними государствами, а также координация совместных усилий по борьбе с радикальными силами, в том числе посредством вовлечения афганского правительства, поскольку именно Афганистан превратился в прибежище для радикальных элементов, причастных к террористическим акциям на территории Центральной Азии, одной из которых за последнее время можно считать вылазку в июле 2012 года боевиков в Горно-Бадахшанском автономном округе (ГБАО).

Повышению эффективности решения указанных задач может способствовать наращивание сотрудничества центральноазиатских государств, как на двустороннем уровне, так и в рамках многосторонних форматов – СНГ, ОДКБ, ШОС, включая выработку единого взгляда на борьбу с радикальными элементами, а также оказание невоенного содействия  в решении афганской проблемы. При этом следует учитывать то, что на современном этапе продавливаемая глобальными игроками идея прав человека и подлинной демократии в Центральной Азии не должна превалировать над сохранением общеполитической стабильности в регионе, ввиду того, что это чревато усилением в нём радикальных сил.

 милитаризации региона. Политическим элитам центральноазиатских государств важно не допускать расширения военной инфраструктуры иностранных государств, а в среднесрочной и долгосрочной перспективе ключевым аспектом остается сведение к минимуму нахождение иностранных военных объектов и баз, а возможно, при идеальном развитии ситуации в Центральной Азии, и полное их выдворение с региона.

Это имеет принципиальное значение для сохранения и эффективного поддержания внутриполитической стабильности в странах Центральной Азии, поскольку, как свидетельствует практика, размещение внешними игроками военных баз и объектов на территории других государств, нерасполагающих по сравнению с ними значительными военно-политическим, финансово-эконмическим и технологическим потенциалом, влечёт за собой политическую зависимость последних, а в худшим случае – нагнетание в них общественно-политической обстановки. В контексте Центральной Азии подтверждением тому может служить чреда революционных катаклизмов, произошедших в 2005 и 2010 гг. Кроме того, наличие иностранных военных баз в центральноазиатском регионе, как правило, служит предметом раздражения в отношениях между державами, повышая уязвимость безопасности того или иного ключевого игрока.

Однако, стремление центральноазиатских стран к блокированию процессов милитаризации региона ни в коем случае не должно быть равнозначным сужению военного и военно-технического сотрудничества с ключевыми акторами мирового сообщества. При этом государствам региона следует обращать особое внимание на вопросы модернизации собственных вооружённых сил, повышения эффективности обороноспособности.

 политизации региональных проблем. Для стран Центральной Азии неприемлемым также является политизация проблем, сопряжённых с использованием водно-энергетического потенциала региона, функционированием крупных экологически небезопасных промышленных объектов, наличием в отдельных случаях межэтнических противоречий, решением экологических вопросов, развитием транспортно-коммуникационных систем, делимитацией и демаркацией границ, поскольку это может привести к нарастанию социально-политической напряжённости в регионе, а в наиболее негативном сценарии – к развязыванию межгосударственных конфликтов и как следствие к жертвам, в том числе и среди гражданского населения. Вероятность такого развития ситуации прослеживалась, в частности, в ходе так называемых «ошских событий» в июне 2010 года, когда, не без поддержки и провокаций внешних сил, сохранялась опасность перерастания межэтнических столкновений в конфликт межгосударственный.

При этом основанная суть деполитизации заключается в минимизации, по мере возможности, участия внешних игроков в решении тех или иных проблем, возникающих между центральноазиатскими странами, полагаясь в основном на собственные силы. Реалии международной политики таковы, что привлечение на свою сторону одной из держав однозначно вызовет ревность соседнего государства, которое в ответ будет вынуждено искать на стороне аналогичного союзника, что в свою очередь чревато усилением общественных манипуляций и политических спекуляций, а также созданием патовой ситуации. Бенефициариями в данном случае выступают внешние силы, которые играя на противоречиях центральноазиатских государств, продвигают собственные национальные интересы в регионе. В этой связи, тактические выгоды не должны превалировать над стратегическим видением, тогда как личные амбиции и неприязнь лидеров отдельных центральноазиатских стран не должны препятствовать достижению общих для региона целей.

Практической стороной деполитизации региональных проблем Центральной Азии может стать повышение роли экспертных оценок, достигаемое посредством инициирования центральноазиатскими государствами совместных комиссий или рабочих групп по эффективному решению тех или иных вопросов, как двустороннего, так и регионального характера. Как правильно заметили специалисты, в случае отсутствия кооперации между центральноазиатскими странами, в регионе нельзя будет обеспечить ни экономическое процветание, ни безопасность.[21] В этой связи, в целях укрепления сотрудничества между государствами региона предлагается создать Центральноазиатский Совет – специализированный консультативный орган, который служил бы площадкой для обмена мнениями и информацией по интересующим стороны вопросам, выработки экспертных заключений по существующим и потенциальным проблемам в регионе, а также координации совместных усилий центральноазиатских стран по их решению.

В интересах глобальных игроков – не допустить «афганизации» центральноазиатского региона, исключить его превращение в подобие «Евразийских Балкан»[22], так как обратное подорвет основы обеспечения не только региональной, но и глобальной системы безопасности, в связи с чем, державам необходимо сосредоточиться на вопросах наращивания практического сотрудничества по стабилизации афганского государства – закрепить и в перспективе улучшить достигнутые силами антитеррористической коалиции результаты, а также выработать совместный план действий по нейтрализации угроз, исходящих из Афганистана. Последнее во многом достижимо в рамках создания новых форматов сотрудничества, таких как НАТО-ОДКБ и НАТО-ШОС.

Резюмируя вышеизложенный анализ возможных последствий вывода натовских войск с Афганистана для Центральной Азии можно заключить следующее:

Во-первых, более чем десятилетнее пребывание ISAF на афганской территории не позволило им в полной мере достичь своей миссии, намеченный вывод натовских войск в 2014 году не гарантирует стабилизации внутриполитической ситуации в Афганистане к этому времени.

Во-вторых, обострение взаимосвязанных угроз в лице терроризма, религиозного экстремизма и фундаментализма, наркотрафика в связке с усилением противоборства между ключевыми игроками за расширение сферы влияния только повысят градус социальной и политической напряженности в центральноазиатском регионе.

В этих условиях странам Центральной Азии необходимо разработать стратегию по нейтрализации вышеуказанных угроз и вызовов, основанную на прагматизме и учёте взаимных интересов. При этом политическая воля к кооперации, как в отношении сглаживания имеющихся противоречий между центральноазиатскими странами, так и в отношении стабилизации соседнего Афганистана должна иметь первостепенное значение для политических элит региона. В свою очередь, возможное нарастание классической триады транснациональных угроз делает сотрудничество между великими державами не просто необходимым, но и неизбежным.



[1] См.: Platt W. Strategic Intelligence Production: Basic Principles. – N. Y.: F.A. Praeger, 1957. P. 253.

 

[2] Каримов И.А. Узбекский народ никогда и ни от кого не будет зависеть. Т. 13. – Т.: Узбекистон, 2005 С. 103.

 

[3] Chicago Summit Declaration. Issued by the Heads of State and Government participating in the meeting of the North Atlantic Council in Chicago on 20 May 2012. // http://www.nato.int/cps/en/natolive/official_texts_87593.htm?mode=pressrelease

 

[4] Сурков Н. «Невинность мусульман» напугала войска НАТО // «Независимая газета», 19 сентября 2012 года

 

[5] Afghanistan Opium Survey 2011 // Ministry of Counter Narcotics of IRA and UNODC, 2011. P. 5.

 

[6] Opiate Flows Through Northern Afghanistan and Central Asia: A Threat Assessment // UNODC, May 2012. P. 9-15.

 

[7] Богатуров А., Дундич А., Троицкий Е. Центральная Азия: «отложенный нейтралитет» и международные отношения в 2000-х годах. Очерки текущей политики. Выпуск 4. – М.: НОФМО, 2010. С. 31.

 

[8] Starr F. A Partnership for Central Asia // Foreign Affairs, July/August, 2005. P. 165.

 

[9] Enduring Strategic Partnership Agreement Between The United States of America and The Islamic Republic of Afghanistan. Kabul. May 2, 2012. P. 9.

 

[10] Clinton H. Remarks on India and the United States: A Vision for the 21st Century. Chennai, India. July 20, 2011. // http://www.state.gov/secretary/rm/2011/07/168840.htm

 

[11] Holbrooke R. Speech at the 45th Munich Security Conference. February 8, 2009. // http://www.securityconference.de/Richard-C-Holbrooke.228+M544261a91d7.0.html

 

[12] Фененко А. Центральноазиатская стратегия Обамы, 14 августа 2012 года // http://russiancouncil.ru/inner/?id_4=697

 

[13] Ignatius D. Syria’s eerie parallel to 1980s Afghanistan // «Washington Post», September 6, 2012.

 

[14] Барабанов М., Макиенко К., Пухов Р. Военная реформа: на пути к новому облику российской армии // Информационно-аналитический доклад Международного дискуссионного клуба «Валдай», июль 2012. С. 9.

 

[15] Trenin D. Post-Imperium: A Eurasian Story. Washington, DC: Carnegie Endowment For International Peace, 2011.

 

[16] Rousselin P. L'«Union eurasienne» de Poutine et la menace chinoise // «Le Figaro», 4 octobre 2011.

 

[17] Мухин В. Коллективная наднациональная оборона. ОДКБ пытаются превратить в аналог Организации Варшавского договора // «Независимая газета», 20 сентября 2012 года

 

[18] Россия, Китай и энергетическая геополитика в Центральной Азии / Петерсен А. при участии Барыш К. // Центр европейских реформ, Московский Центр Карнеги, 2012. С. 46.

 

[19] Габуев А., Черненко Е. Шанхайская организация соперничества: России удалось притормозить реализацию предложенных Пекином проектов // «Коммерсантъ», 6 июня 2012 года

 

[20] Freier N. The Emerging Anti-Access/Area-Denial Challenge, May 17, 2012. // http://csis.org/publication/emerging-anti-accessarea-denial-challenge

 

[21] Feigenbaum E. Strengthening Fragile Partnerships: An Agenda for the Future of U.S.-Central Asia Relations // Project 2049 Institute, February, 2011. P. 19.

 

[22] Brzezinski Z. The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives. – N. Y.: Basic Books, 1997. Р. 123.

blog comments powered by Disqus